Прямо перед Комаровым, распластавшись на неровной земле ящерицей, полз двадцатидвухлетний сержант, которого месяц назад перевели к ним из штрафбата. Подвижный и ловкий, он умело лавировал между кустами и торчащими из земли железками и был естественной составляющей окружающей местности. Смелый до отчаянного безрассудства, он бесстрашно лез в самое пекло, а однажды просто из какого-то безумного озорства просидел на бруствере перед позициями немцев пятнадцать минут. Такой парень способен доставить противнику немало неприятностей.

Когда подошвы сапог сержанта растворились в ночи, Комаров приподнялся и юркнул в углубление. Затаившись в темной норе, ждал — не последует ли кто за ним. Тихо, ни шороха, ни чужого дыхания. Отдышавшись, чутко прислушался. Где-то далеко застрекотала пулеметная очередь, в ответ ей коротко и лениво рявкнул миномет. В состоявшейся перебранке не было ни злобы, ни азарта. Просто некоторая необходимость военного бремени — надо, так постреляем. Этот поединок напомнил Комарову переругивание деревенских псов, сидящих за высокими заборами. Вот один забрехал, давая понять, что сторож не дремлет, а ему в ответ, совсем не враждебно, а больше чтобы поддержать установленный порядок, звучит ответный лай, как бы тем самым предупреждая: «Бойся, неведомый злодей, охрана начеку!»

С немецкой стороны пролетел снаряд и разорвался где-то на нейтральной полосе перед первой линией окопов. Это уже посерьезнее, теперь надо ждать ответного выпада.

Не прошло и двух минут, как со стороны русских позиций открыли беглый артиллерийский огонь, заставив умолкнуть пулеметные трещотки.

Но опять-таки, в этой стрельбе отсутствовал должный кураж, не было и ярости, столь свойственной при атаке. Неведомый стрелок как бы утверждал: «Время позднее, вот переждем ночку, а там и повоюем».

Выждав минут пятнадцать, Комаров поднялся вверх по склону. Если судить по карте, то это разветвление оврага должно вывести его на немецкие позиции.